Брюссельское террористическое гнездо всего лишь одна из неудач разделённой, нефункционирующей страны

То, что парижские террористические атаки имели сильные связи с брюссельскими пригородами многих из нас, живущих в столице Бельгии, не сильно шокировало. Как франко — так и голландскоязычные местные радиостанции полны дискуссий о Моленбеке, демонстрирующих возмущение, печаль, злость, вину, отчаяние, вызов. Но не удивление.

Пятничные атаки в Париже (13 ноября 2015 года) были лишь последними в длинном перечне джихадистских инцидентов с участием людей из Моленбека за последние два года. Включая стрельбу в Еврейском музее Брюсселя в 2014 г., атаку на «Шарли Эбдо» в январе и провалившуюся атаку в поезде «Талис» в августе.

Отсутствие удивления понятно, ведь задолго до появления джихадизма Моленбек приобрёл репутацию места, где царит беззаконие. Большинство брюссельцев не очень понимают, что же собой представляет джихадизм как таковой, как он связывает Брюссель с Парижем, Ираком и Сирией, но они давно в курсе того, что Моленбек отличает высокий уровень мелких преступлений: уличных ограблений, домовых краж, торговли наркотиками.

Некоторым частям бельгийского политического истеблишмента было бы выгодно, чтобы напряжение сохранялось в Моленбеке на местном уровне — например, чтобы возможно было винить в этом правление Филиппа Муро, мэра-социалиста Моленбека в 1993–2012, министра внутренних дел и юстиции в федеральных кабинетах в начале 80-х. Или возлагать ответственность на некоторые мечети, как это сделал недавно премьер-министр Шарль Мишель.

Но стоит задать более болезненный вопрос: что проблемы Моленбека говорят о глубокой дисфункциональности Бельгийского государства? То, что было допущено, чтобы Моленбек стал плодотворной почвой для джихадизма, говорит убийственные вещи о формальных и неформальных структурах в Бельгии в целом, и в Брюсселе в частности.

Десятилетия провалившихся реформ

Что примечательно в Моленбеке, так это близость бедности и беззакония к центру европейской столицы, в том числе — политическим и культурным институтам Брюсселя, фламандскому и национальному правительствам. Социологи говорят нам, что распределение благосостояния в Брюсселе следует модели, более присущей американским городам — богатые пригороды окружают опустошённый центр бедности и уныния. Европейская норма, представленная примером Лондона и Парижа, предполагает, что наиболее шикарные и дорогие районы расположены в центре.

Моленбек соответствует американской модели и в том, что это район обозначенный покинутыми промышленными зданиями и расположенный не с той стороны — не с той стороны канала разделяющего Брюссель на запад и восток в его случае. Но все живущие по другую сторону мира и услышавшие о Моленбеке впервые, должны гнать от себя образы Южного Бронкса 1980-х.

Моленбек сравнительно маленький. Это одна из наиболее плотно заселённых частей Брюсселя, но его население — всего 95 тысяч. Да и не весь район представляет собой зону, куда не стоит соваться. Проблемы с преступностью сконцентрированы на много меньших участках.

Всё это заставляет задаться вопросом, почему же проблемам Моленбека так долго позволяли оставлять нерешёнными? Это задача не такого уровня сложности, как оживление Южного Бронкса или изгнание индустриального уныния из Глазго. Ближайшей параллелью, о которой я могу подумать, является Брикстон, лондонский пригород в трёх милях западнее Вестминстера. Повреждённый бомбардировкой в войну, дом для множества эмигрантов из Вест-Индии в 1950–60-х, он пережил расовые волнения в 1980-х. Но большая часть Брикстона теперь изменила своё лицо, почему же не Моленбек?

Ответ является приговором для бельгийского политического истеблишмента и бесконечных реформ последних сорока лет.

Причины этих провалов возможно частично нужно искать в политике и правительстве, частично — в полиции и юстиции, а частью они носят фискальный и экономический характер. Всё вместе это создало вакуум, которым и воспользовались джихадисты.

Бельгия имеет атрибуты западных политических структур, но на практике эти структуры повреждены, и уже давно. Учёные Крис Десхувер и Ливен де Винтер предоставили ёмкое, авторитетное описание развития политической коррупции и кумовства в эссе опубликованном ещё в 1998 г. как часть книги с пикантным названием «Où va la Belgique?» («Куда идёт Бельгия?»).

Патронаж и местничество

Практически с самого начала, как они объясняют, государство страдало от недостатка политической легитимности.

Бельгия обрела свою государственность довольно поздно по западноевропейским стандартам. Как и в Италии, тоже припозднившейся, здесь уже существовали локальные лояльности. И хотя бельгийская либеральная элита свергла голландское правление в 1830-х, она не могла ни искоренить, ни вытеснить эти привязанности к местным сообществам, нередко переплетённым с Католической церковью. Так, формальная структура бельгийского государства была возведена, обрамляя внутри себя культурные, социальные и благотворительные структуры государства церковного. За этим, своим чередом последовало становление социалистического/рабочего движения с его соперничающими структурами взаимной поддержки, культурными ассоциациями, газетами. Напротив христианских демократов и социалистов расположились антиклерикальные либералы из среднего класса, сформировавшие третий угол бельгийского политического треугольника. Они не имели ни эквивалентной народной поддержки, ни подобных социальных структур.

Своим чередом формальное государство развернуло предоставление собственных услуг, например — образования, здравоохранения и других выражений государства всеобщего благосостояния. Но оно было обязано делать это уважая (и естественно используя) структуры политических партий. Десхувер и Де Винтер обрисовали как политические партии утверждали контроль за рабочими местами и фондами общественных служб, распространяясь через обширный ряд полупубличных и полуавтономных организаций. Политические назначения варьировались, они отмечают, начиная с воспитателя в общественном детском саду и заканчивая исполнительным директором «Сабены», ныне почившего национального авиаперевозчика.

Администрации были поделены в соответствии с политической приверженностью. Политики были мастерами патронажа, имея в своём распоряжении рабочие места и деньги, в результате чего страдала госслужба.

Хотя были попытки реформ, во многих случаях они не были глубоко укоренены, включали формализацию разделения сфер: например, распределение определённых должностей между различными политическими партиями.

Бельгийские языковые различия — между Фландрией, голландскоговорящим севером страны, и Валлонией, франкоговорящим югом, вместе с маленьким немецкоговорящим анклавом на северо-востоке — добавляли дополнительные уровни сложности в государственной службе. Особенно в и вокруг Брюсселя, который, в конце концов, был выделен как двуязычный регион. Были созданы параллельные структуры обслуживания различных языковых групп.

Раны индустриализации

Эти языковые противоречия обострились благодаря инверсии в распределении экономической мощи Бельгии. Она была второй европейской страной (после Британии) перенёсшей классическую промышленную революцию XIX в. Фундамент которой был основан на угле, стали и железнодорожной промышленности и при помощи минеральных богатств Конго. Но послевоенный экономический упадок в угольной и сталелитейной промышленности сильно ударил по Валлонии.

Именно тяжёлая промышленность подстегнула первые волны экономической эмиграции в Бельгию. Бельгийские компании обратились к Средиземноморскому бассейну — Северной Африке, так же как и Италии — для привлечения мигрантов на угольные шахты и сталелитейные фабрики. Большое мусульманское население, в том числе в Моленбеке, имеет свои истоки в миграции из Алжира, Марокко и Туниса.

Однако, деиндустриализация превратила в место нищеты и городского упадка то, что было экономическим мотором страны — угольный пояс от Монса до Льежа, через Шарлеруа.

Каждый из трёх городов может снабдить своими примерами традиций политической коррупции. Абель Дюбуа стал мэром Монса в 1974 г. В предыдущем году он ушёл в отставку с поста в национальном правительстве для того, чтобы, как выяснилось позднее, предотвратить разоблачение его вовлечённости в скандал вокруг контрактов с национальным телефонным оператором RTT. Его жена и сын управляли компанией, имеющей монопольный контракт с RTT, и он сам был директором компании, заключившей договоры с RTT. Мэром Дюбуа пробыл до 1989 г.

Льеж был другим оплотом социалистов. В начале 1990-х Бельгия была потрясена убийством льежского политика-социалиста Андре Коолса, бывшего министром бюджета (1968–1971), заместителем премьера (1969–1972), председателем бельгийских социалистов, министром общественных работ Валлонии и председателем валлонского парламента. Обвинёнными в его убийстве в 1994 г. стали тунисцы связанные с итальянской мафией, но лишь в 2004 г. обвинения были предъявлены политическим соперникам, заказавшим убийство. Расследование убийства Коолса в свою очередь пролило свет на коррупцию при покупке бельгийским государством вертолётов у итальянской компании «Августа». Жертвой «дела Августа-Дассо» стал Вили Клаас, который был вынужден подать в отставку с поста генерального секретаря НАТО.

В Шарлеруа социалисты неоспоримо правили более 20 лет, до разоблачений в 2005 г, связанных, среди прочего, с контрактами на сбор мусора и распределением фондов для спортивных клубов. Жан-Клод ван Ковенбергэ, бывший долгое время подобно своему отцу главой социалистов в Шарлеруа, был вынужден уйти в отставку с поста главы валлонского регионального правительства.

Фрагментированный правопорядок

Важно понимать, что политизация назначений обрисованная Десхувером и Де Винтером распространялась и на полицию, магистратуру, суды.

До последней волны джихадизма нижней точкой для международной репутации Бельгии было дело Марка Дютру, серийного похитителя и убийцы молодых девушек. После его ареста в 1996 г. различные обнаружившиеся полицейские и судебные ошибки привели к обвинениям в политическом вмешательстве для его защиты. Эти обвинения никогда не были подтверждены, но они являются симптомом недоверия вызванного политизацией полиции и судебной власти. Повторно подозрения разжёг побег Дютру из зала суда в 1998 г, когда он успел совершить короткую пробежку. Министры внутренних дел и юстиции ушли в отставку.

Дело Дютру ярко высветило фрагментацию полицейской и судебной работы в Бельгии. Хотя реформы были проведены, консолидация осталась на ограниченном уровне.

В стране, где вся политика локальна, политики не готовы отказываться от патронажа ради объединения ресурсов. Для примера, Брюссель состоит из 19 коммун, чьё население варьируется от 20 до 150 тысяч человек. Каждая коммуна имела собственную полицию. И хотя нынче он объединены в шесть структур, это всё ещё логистический нонсенс для города с населением 1,4 миллиона. И это всё ещё значит, что полицию коммуны рассматривают как локального поставщика рабочих мест для низкоквалифицированных рабочих. Случайные соприкосновения с такой полицией не внушают доверия.

Два года назад угонщик разбил «одолженную» машину рядом с моим домом, вклинившись между моим припаркованным авто и другим на противоположной стороне улицы. Он сбежал, ударив соседа. Когда владелец машины, на которой катался угонщик, прибыл, полицейский серьёзно предложил мне согласовать с этим владельцем заявку на страховку для него, чтобы спасти полицию от лишней бумажной работы.

Слава Богу, не все офицеры полиции настолько плохи. Выше по пищевой цепочке в специализированных подразделениях есть высококвалифицированные полицейские, но эффективная работа зависит от крепкого местного фундамента, требующего лучших ресурсов и тренировки.

Но что явно утеряно — это желание принуждать.

Впервые побывавших в Брюсселе часто поражает то, как широко распространено здесь попрание правил дорожного движения. (Вспоминаю, как сидел в ночном автобусе и считал количество машин с отключёнными задними фарами, но быстро уступил мысли, что всеобщее пренебрежение к знакам одностороннего движения возможно опаснее). Эта культура пренебрежения к закону здесь выражена намного ярче, чем в соседних Франции, Нидерландах или Германии. В обществе, где отдельные лица полагают себя политически защищёнными (формально или нет) от закона, неуважение к закону расширяется.

Нельзя отрицать, что есть отдельные улучшения. Бельгийские паспорта долго высоко ценились преступниками из-за того, что они давали лёгкий доступ не только к Шенгенской зоне, но и ко многим странами, с которыми у Бельгии есть договора о свободном перемещении. В 1998 г. Бельгия наконец решила централизовать производство своих паспортов, которые до того было ответственностью каждой из 520 тогдашних мэрий. До того, для подделки паспорта достаточно было проникнуть в какую-то мэрию и украсть пустые бланки.

Были и попытки судебной реформы. Хотя она возможно и сделала судебную систему более независимой, сложно заметить существенные улучшения в длительности процессуальных процедур. Между арестом Дютру и его осуждением в 2004 г. прошло восемь лет. Заказавшие убийство Андре Коолса не были осуждены до 2012 г. Дело о коррупции в Шарлеруа, открывшееся в 2005 г, сейчас проходит очередную фазу судебного рассмотрения.

Имеются улучшения в собирании и администрировании налогов. Министерство финансов проделало серьёзную работу над тем, чтобы налоговые возвраты делались онлайн. Но это лишь прикрытие глубоких структурных проблем в бельгийском налогообложении. Налоги (включая социальные) на труд столь высоки, что они поощряют уклонение от них и развитие значительной по масштабу теневой экономики. Эта теневая экономика некоторым образом привлекательна для тех, кто исключён из формальной экономики — новоприбывших нелегальных эмигрантов, например — но они остаются маргинализированными и не интегрируются.

По контрасту, бельгийский фискальный порядок лёгок для тех, кто уже богат (отсюда энклавы состоятельных налоговых эмигрантов из Парижа в богатых районах Брюсселя), что лишь усугубляет разрыв между богатыми и бедными. Бельгия, по ВВП на душу населения, состоятельная страна, но умудрилась добиться ситуации, при которой наёмные работники ощущают себя под сильным налоговым давлением и сомневаются в качестве тех общественных услуг, которые получают взамен. Имея слишком узкую налоговую базу, бельгийское государство плохо оснащено для того, чтобы справиться даже с небольшим числом очагов исключительной бедности, подобных Моленбеку.

Брюссельско-Фламандское разделение

Даже если бы у него были возможности, федеральное правительство испытывало бы затруднения в поиске инструментов эффективного распределения и траты денег. Тяжело достичь перемещения денег сквозь региональные и языковые границы. Контраст между грязными, в рытвинах, улицами Брюсселя с одной стороны и чистотой и порядком большинства маленьких фламандских городков резок. В то время, как Брюссель обеспечивает услугами и инфраструктурой тысячи работающих в Брюсселе, но приезжающих из Фландрии, делать это он должен за счёт собранных лишь в городе налогов. И хотя Брюссель стал де-факто столицей Европы, домом для множества институтов ЕС, НАТО и множества международных организацией, его аэропорт находится по ту сторону региональной границы с Фландрией.

Так, что когда министр внутренних дел Ян Ямбон поклялся очистить Моленбек, государственные структуры настроились против него. Ему необходимо сотрудничество Брюссельского региона и франкоязычного сообщества, чтобы, например, работать с агентствами по занятости и школами. Но Ямбон представляет фламандскую националистическую партию N-VA, которая не имеет никакого влияния в Брюсселе. Город — столица Фландрии, но его население в большинстве своём франкоязычное. Так что, заявление Ямбона было встречено с подозрением, а в некоторых случаях — враждебностью, со стороны франкофонного истеблишмента Брюсселя.

В любой другой европейской стране борьба с терроризмом предполагает большую централизацию власти, людей и денег. Битва с террором, особенно в век интернета, требует привлечения групп специалистов, будь-то военных, полицейских, секретных служб или гражданских. Она требует специального оснащения, особенно для слежения и сбора разведывательной информации, и обмена информацией между странами. Собственно, это направление на большую централизацию и специализацию не присуще лишь борьбе с терроризмом. Его часто можно обнаружить, например, в здравоохранении, образовании и науке.

Но Бельгия, будучи в плену своей языковой политики, движется в противоположном направлении. Практически каждые всеобщие выборы и последующие коалиционные переговоры по формированию федерального правительства приводят к передачи всё больших полномочий на региональный уровень. Достигнув нынче совершенно банальных вопросов, как то, если взять последний пример, признание профессиональной квалификации иностранцев.

Как обнаружилось после атак на «Шарли Эбдо», бельгийской секретной службе недостаёт 150 человек, чтобы достигнуть желаемой комплектации в 750 офицеров (всего то!). На этой неделе было объявлено о наборе 42 человек, но их подготовка займёт два года.

Эта неспособность связывать — отличительная черта бельгийского государства. Механизм, который везде соединяет локальное, региональное и национальное, тут не работает. В основе своей, политический класс смирился с этой дисфункциональностью, принял её в качестве цены, которую нужно платить за различные языковые и фракционные разделения.

Для неместных, надо признать, это часть того, что делает Бельгию лёгким местом для жизни. Государство, в общем, отсутствует. Можно устроиться, возможно полагаясь на структуры неформальной поддержки. Для них, большей частью, закон не нужен.

Но как показали события прошлой пятницы (13 ноября 2015 г. — прим. перев.) в Париже, остальной Европе придётся платить за провалы Бельгии.

Тим Кинг для Politico

Оригинал: http://www.politico.eu/article/belgium-failed-state-security-services-molenbeek-terrorism/